Воскресенье, 18.08.2019
Мой сайт
Меню сайта
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Форма входа
Главная » Гостевая книга [ Добавить запись ]

Страницы: 1 2 3 »
Показано 1-15 из 34 сообщений
0   Спам
34. Сонья Кулганова [laziana1]   (07.04.2016 05:25) E-mail
Добрый день, а не думали на http://www.livelib.ru/ клубное движение продвинуть?

0   Спам
33. Светлана   (07.01.2015 20:42) E-mail
В рассказе "Молоко"имеется неточность,нужно поправить

0   Спам
32. Татьяна   (19.06.2013 17:51) E-mail
Добрый день! Прочитала повесть "Везунчик". Понравилась очень. Спасибо, Виктор Николаевич!

0   Спам
31. Кирилл   (20.04.2011 07:18)
Здравствуйте! а загляните сюда: http://creobox.ru - там многие барнаульские поэты тусуются

0   Спам
30. Евгений   (27.03.2011 15:03)
Стихи

0   Спам
29. Гульнар   (25.07.2010 20:39) E-mail
Здравствуйте ! Прочитайте пожалуйста.
Тихо прячется в кустах цветок граната
День настанет зреет плод
И печаль с души роняет слёзы
Словно зёрнышки рубина на песок.
Если можно где нибудь напечатать буду рада.
Другие реки иные берега
В других садах цветы иные
И в облике другом солнце отражает свет
И звездный пепел падает на луну иную.

0   Спам
28. Виктор   (19.07.2010 10:14) E-mail
Объявился, слава тебе Господи! Рад приветствовать! Как ты, что ты, где ты??? Числа 7-8 августа едем на машине с Аркадьевной и со внуком в отпуск к Лукашенке. Будем ехать с той стороны Москвы на Липецк, Орёл и дальше на БССР. Всё никак не могу сорваться к тебе, да ты и не приглашаешь.
Да, не помню, писал тебе или нет, но у меня вышла книга в Барнауле, а ещё одна - в Москве, в издательстве "Фома". Только что закончил первый том романа "Вишенки". Это, если кратко, противоположность "Поднятой целине", взгляд на события того века глазами не бедноты, а середняка, "кулака", священника. Если хочешь, я могу тебе скинуть на твой эл. адрес. И ещё. Я победил во всероссийском конкурсе "Добрая лира", что проходил в Питере на издание книг для учащихся лицеев и школ для внеклассного чтения. Из 444 авторов выбрали меня. Не знаю, стоит этим гордиться или нет, но я хвастаюсь тебе. Похожий учебник издают и здесь, на Алтае. Там тоже я. Порадуйся и ты моим успехам.
С Акселем переписываемся, заеду к нему, он же по дороге в Челябе. И Епихин вышел на мой след. 17 мая в Барнауле собирались все "Калманцы", было человек около ста. в кафе еле хватило места. На День авиации договорились встретиться на аэродроме в Калманке. Жаль, меня не будет. Пиши, Евгений, пиши, не ленись. С уважением. Виктор и Людмила.

0   Спам
27. Виктор Бычков   (20.04.2010 08:44) E-mail
Перекрёсток веры, надежды, … .



Рассказ

1

Отец Василий закончил службу, стоял на крылечке церкви, смотрел, как расходились люди.
Ещё во время молитвы он заметил в глазах прихожан, почувствовал в их поведении, прочитал на их угнетённых лицах страх, страх перед днём сегодняшним, перед днём завтрашним.
Даже стояли во время Богослужения совершенно не так, как требовали того церковные каноны. Куда подевалось то смирение, то внимание, с коим внимали раньше они слова Божии о терпимости, о любви и сострадании к ближнему, о сплочении и помощи друг другу в тяжкую годину.
Как мог, успокаивал, вселял надежду и веру молитвой, благословлял набраться сил, терпения, без чего не вынести то горе, те несчастья, что выпали на головы прихожан.
С началом войны их число резко сократилось: то ли не до молитв стало, то ли боятся люди выходить на улицу? А, может, и то, и другое вместе взятое, только на сегодняшней службе было не больше пятнадцати человек.
Ещё и службу-то до конца не закончил, а уже началось шевеление, послышалось нетерпеливое покашливание, люди то и дело оборачивали головы в сторону выхода, переминаясь с ноги на ногу.
Уходили из церкви второпях, толкаясь в дверях, и шли, не поднимая глаз, не замечая, не радуясь тихому июльскому дню.
Оно и понятно, чему радоваться, если уже второй месяц, как идёт война, и она не минула деревню Слободу, что раскинулась по вдоль шоссе Москва – Брест почти на границе России и Белоруссии, а прямо подмяла её под себя.
Небольшая деревянная церковь с одним куполом без колокола, который сняли ещё в двадцатых годах, с пристройками, с таким же небольшим домиком для семьи отца Василия возведена была во времена пришествия на престол последнего царя Российской империи и в его честь.
Построенная на перекрестке дорог, она хорошо видна с любой стороны на подъезде к Слободе со всех близ лежащих деревень.
Каким-то чудом смогла устоять, выжить в далеко не благодатные для церкви времена, когда рушились и не такие храмы.
А вот устояла, выжила, только колокол потеряла. Даже когда НКВД забрал последнего настоятеля церкви отца Василия, какой-то добрый человек навесил самодельный замок на входную дверь. Матушка Евфросиния даже не заметила, кто и когда это сделал: утром пошла проверить храм, а на нём замок.
Так и простояла церковь закрытой, пока через полгода из тюрьмы не вернулся отец Василий. Ждала, значит, и верила, что вернётся, что добро восторжествует.
По возвращении домой сразу кинулся к ней, сам лично трогал замок, но ломать не стал, отложил на утро. А утром она стояла открытой. И внутри всё целое, только слегка припорошено пылью. Прямо, чудо какое-то.
Две липы со стороны шоссе, кусты сирени по бокам аккуратной дорожки, что ведёт в храм, несколько скрашивают почерневшие от времени брёвна.
В сторону Москвы всё идут и идут немецкие войска. Изредка машины останавливаются у колодца, что напротив, тогда окрестности оглашаются громким смехом, чужой речью.
Вот и теперь группа солдат разминались, гоняли мячик на обочине, хохотали.
-Да-а, тяжело нам придётся, - батюшка вздохнул, закрыл дверь, перекрестился сам, перекрестил церковь, направился домой.
В здании средней школы расположилась немецкая комендатура, введён комендантский час.
Вчера вызывали в школу отца Василия.
Немецкий комендант молодой, лет тридцати, майор Вернер Карл Каспарович даже вышел из-за стола, любезно предложил стул.
-Не удивляйтесь моему русскому языку, - успел упредить священнослужителя. – Я родился и вырос в России, в Санкт-Петербурге, так что… .
-Что вы, господин майор. Я всегда считал армейских и флотских офицеров высоко образованными и культурными людьми. Это только большевики почему-то пропагандировали офицерский состав особенно царской армии и армий противников как солдафонов, костоломов и дуболомов, - гость оценил по достоинству и учтивость, и знание иностранного языка. – А я имею в виду офицеров разных армий.
-Да-да. Я вас понимаю. Если мне не изменяет память, отец Василий, вы были полковым священником в русско-японской компании?
-Хм, завидная осведомлённость, господин майор, - удивился гость. - Хотя, впрочем, чему удивляться? НКВД не успел вывести архивы?
-Может быть. Но не об этом речь, - хозяин кабинета вышел из-за стола, взял стул и сел напротив священнослужителя. – Почему вас не расстреляли в тюрьме в тридцать восьмом году?
-Даже так? – гримаса удивления в очередной раз коснулась лица отца Василия. – Скажу честно – не знаю. Отпустили и всё. Как арестовали, так и отпустили без объяснений, и, тем более, без извинений.
-Ну, что ж. Это в духе большевиков и комиссаров. Я вас понимаю. А сейчас скажите мне, пожалуйста, как вы относитесь к оккупационным войскам, к новой германской власти?
Пронзительный взгляд голубых, немножко на выкате, глаз коменданта застыл на лице священника. Майор даже подобрался весь, изготовился, как к прыжку.
Отцу Василию стало неуютно вдруг: куда подевались выдержка и мудрость прожитых семидесяти с лишним лет, опыт общения с людьми разных взглядов и вероисповедания отошли за пределы кабинета. Вот эти глаза как будто раздевали, пронизывали насквозь. Хотелось отвернуться, закрыться, не видеть их. Помимо проницательности, в них затаилась скрытая угроза, притом, такая угроза, по сравнению с которой пытки в тюрьме при Советской власти казались детскими шалостями. Там отец Василий отвечал сам за себя, а это совершенно другое дело. Здесь крылась большее: надо будет отвечать и за паству. Гость это видел и понимал, поэтому не спешил, выискивал тот вариант ответа, который удовлетворил бы обе стороны.
-Я признателен вам за возможность совершать Богослужения во вверенном мне храме, господин комендант, - руки священника застыли на нагрудном кресте, голова склонилась в благодарном поклоне.
-Надеюсь, вам не стоит напоминать, что вся власть от Бога? – комендант сменил позу, закинул нога за ногу. – Командование наших войск очень лояльно и с пониманием относится к вероисповеданию на оккупированной территории. Полагаю, в своих проповедях и молитвах вы оцените сей факт по достоинству, и донесёте до паствы, отец Василий? В отличие от Советов, Германия в конфессиональной политике придерживается свободы религий.
-Благодарю вас, господин майор. Добродетель всегда останется добродетелью, и ей не нужны дополнительные усилия быть замеченной, и по достоинству оценённой прихожанами. Она не нуждается в лести. Добро, как и слова Божии, всегда найдёт дорогу к свету и войдёт в души людей.
-Ну, что ж. Будем считать, что протокольная часть встречи завершилась, остаётся официальная её половина, - хозяин встал, прошёлся по кабинету.
В открытое окно заглядывало полудённое солнце, лёгкий аромат разнотравья и речной сырости доносились со стороны реки Деснянки.
Где-то протарахтел мотоцикл, его звуки застыли, растворились в летнем мареве. Отдалённый взрыв напомнил, что не всё так гладко за окном бывшей школы.
-Реалии таковы, отец Василий, что мы живём по законам военного времени, - в подтверждение взрыва начал комендант.
Начищенные до зеркального блеска сапоги слегка поскрипывали при каждом шаге хозяина, утверждали, впечатывали его слова в сознание гостя, придавая им значимость истины последней инстанции.
-Из уважения к вам, напоминаю, что всякие контакты с советскими военнослужащими, евреями, комиссарами и другими врагами великой Германии категорически запрещены. Вы понимаете меня?
-Да, господин майор, понимаю, - отец Василий встал, и уже стоя провожал глазами расхаживающего по кабинету коменданта.
-Надеюсь, вы знаете, чем чревато неисполнения приказов и распоряжений оккупационных властей? – комендант остановился напротив гостя, поймал глазами его взгляд.
-Да, господин комендант, знаю. Расстрел.
-Правильно, и поэтому прошу вас, отец Василий: будьте благоразумны. Я склонен думать, что мы с вами подружимся.
-Да, господин майор. Истинная вера только укрепляет наши тела и души. До свидания.
Батюшка шёл по тропинке к дому, вспоминал вчерашний разговор с комендантом.
«Как мягко стелет господин майор, но он глубоко ошибается. Вера в Господа только укрепляется верой в свою Родину, в свой народ», - додумать не успел.
За забором, что со стороны колхозного сада увидел шевеление, человеческую тень. Оглянулся вокруг, задержал взгляд на играющих немецких солдатах, и только после этого направился к тому месту.
Заросли полыни, чернобыла и репейника скрывали троих человек: двоих мужчин в форме красноармейцев, и молодую, лет двадцати, девушку в солдатской гимнастёрке и тёмной юбке в больших и широких, не по размеру, сапогах.
Один из мужчин был, по-видимому, в тяжёлом состоянии, так как голова и рука в предплечье были замотаны грязными тряпками, бывшими когда-то бинтами. Второй – молодой, смуглый, азиатского типа лицом смотрел на священника с интересом и некоторой долей опаски. Автомат из рук не выпустил, а, напротив, держал его на изготовку, будто готовый выстрелить вот-вот.
-Кто вы? – отец Василий наклонился через забор, внимательно рассматривая незнакомцев. Лёгкое волнение всё же нахлынуло, помешало сохранить полное спокойствие. – Впрочем, что я спрашиваю. Какая нужда привела вас сюда? Вот, опять что-то не то говорю. Чем могу служить, дети мои?
-Помогите, батюшка, - девушка привстала на колени, ухватилась руками за плетень. – Помогите, из-под Минска идём, товарищ политрук ранен, идти не может. Вот, Азат от Березины на спине его тащит уже который день, - и указала рукой на смуглого юношу.
Священник ещё мгновение смотрел на неожиданных гостей, потом повернулся, отыскал глазами немецких солдат. Те строились у машин, сами машины стояли с работающими моторами.
«Уезжают, - мелькнуло в сознании. – Значит, это знак Божий. Так тому и быть».
-Проследи, дочка, за мной: я пойду к пристройке, что за храмом со стороны сада, открою, а вы потихоньку перебирайтесь туда после того, как уедут солдаты.
Эта пристройка сохранилась с момента строительства самой церкви. Видно, строители использовали её и под жильё, и под склад.
Сложенная «в крест» из леса-кругляка, она готова была простоять ещё столько же.
Отец Василий, по сути, и не пользовался ею: иногда ставил инвентарь, складывал ненужный хлам. А в основном, её использовали под свои игры сначала дети священника, а потом и внуки.
Крыша, правда, прохудилась в некоторых местах, всё не доходили руки заменить кое-где сгнившую дранку. Откладывал на «потом». А теперь какая крыша?
«Вот, господин майор, и вступили мы с тобой в противоречия, - священник грустно усмехнулся в бороду, открыл дверь в пристройку. – Как это грамотно и чётко расписали вы права и обязанности мои там, у себя в германских штабах. Всё хорошо и по-немецки правильно у вас спланировано. Но вы забыли одно, упустили главное, господин комендант. Да, упустили, не учли, и в этом ваша главная ошибка. Русский человек не мыслит себе веру в Христа без веры и любви к Родине. Это у нас едино, неотделимо, а вы пытаетесь поставить нас по разные стороны. Не бывать этому, нет, не бывать. Значит, не долог ваш визит на нашу землю, нет, не долог».
Батюшка спорил с воображаемым собеседником, а руки продолжали разбирать хлам, сооружать что-то на подобие то ли кровати, то ли нар.
Убедившись, что это у него получилось, с минуту полюбовался на свою работу, вышел во двор.
Машины с немцами ещё не уехали, но вот-вот должны были начать движения.
Кинул взгляд туда, где оставил красноармейцев: не заметил ни единого шевеления.
«Добро. Видно, народ приучен к опасности, - промелькнуло в сознании. – Ну, и ладно. Так о чём же это я? Ах, да. Ошибаетесь вы, господа хорошие. Неотделимы мы, не-от-де-ли-мы!
Как это вы мыслите? Вот сейчас я возьму и брошу свою паству один-на-один с вами? Дудки! Вот, видели? – батюшка сунул куда-то в пространство огромный кукиш. – Вот вам, захлебнётесь собственной злобой, антихристы! Прости, Господи, мя, грешного, - отец Василий перекрестился. – Не к месту будет упомянуто дьявольское немецкое отродье».
Служил он тогда полковым священником в Восточном отряде генерала Засулича под Тюренченом вблизи китайско-карейской границы на реке Ялу, что была хорошим препятствием японским войскам на пути в Южную Маньчжурию.
Отец Василий прикрыл глаза, сложив руки на животе, ждал отъезда немцев, вспоминал.
В тот день он был в роте своего товарища по службе капитана Некрасова. Сидели в блиндаже, пили чай, как японцы пошли в атаку. Правда, перед атакой добрый час обстреливали позиции роты из артиллерийских орудий, и только потом начали переправу.
-Вы бы батюшка, ушли отсюда по добру, по здорову, - ротный то и дело выходил из блиндажа, следил лично за быстро меняющейся обстановкой.- Не равен час: уж слишком заметная мишень вы для япошек.
-Побойтесь Бога, господин капитан! Это где видано, что бы русский священник показывал спину врагу?
-Ну, воля ваша, батюшка. Моё дело предупредить.
Отец Василий хорошо помнит, как умирал от ран у него на руках капитан Некрасов Вениамин Владимирович. А чем мог помочь полковой священник своему умирающему другу?
И тут прорвали японцы оборону на левом фланге роты.
Вот тогда-то и встал из окопа отец Василий, в миру - Старостин Василий сын Петра, полковой священник.
По сану иметь оружие не положено. Расставив руки, и воздев к небу крест, заорал, перекричав шум боя, как никогда ещё не кричал двадцати шестилетний здоровяк:
-Братцы-ы! Не посрамим земли русской! Изгоним басурманов! Дави косорылых! – и пошёл, не оглядываясь, на врага.
Знал, чувствовал, как за спиной вырастала стена из русских солдат, и шёл бесстрашно на японские штыки.
В пылу рукопашной кого-то гвоздил кулаком, кого-то – хватал за горло.
Видел, хорошо видел и запомнил на всю жизнь, как вокруг него образовалось кольцо солдатское, как бились, пластались русские солдаты, оберегая от вражеского штыка безоружного полкового священника отца Василия.
А он и не прятался, а, напротив, вёл их за собой, кулаком с зажатым в нём крестом, прокладывал дорогу. И сбросили тогда япошек в реку, сбросили.
Да, Бог миловал в той атаке. Живым, невредимым вернулся в окопы отец Василий в изодранной, политой кровью рясе. А спустя минуту, осколок от японского снаряда нашёл таки полкового священника уже среди своих, в разрушенном ротном блиндаже, где лежало тело его друга Вениамина Владимировича Некрасова.
Опомнился, пришёл в себя уже на санитарной повозке.
Затем были госпиталя, врачебные комиссии, которые запретили отцу Василию занимать духовную должность в воинских частях.
Золотым крестом на Георгиевской ленте наградили его то же в госпитале. Из царских рук принимал награду.
А потом были и этот приход, и эта церковка.
«И вы хотите после всего этого моей лояльности к вам, супостатам и агрессорам? Дудки! Хотите, что бы я забыл духовное и кровное родство, что связывают воедино весь народ на земле нашей? Вот вам, антихристы, вот вам!», - и ещё раз ткнул кукишем в сторону отъезжающих немецких машин.

2

Раввин Авшалом Левин не столько исполнял обязанности раввина, сколько работал портным. Как он помнит из рассказов своего дедушки старого Гэршома Левина, все их предки только и занимались тем, что шили и не выезжали дальше местечка Червень, Могилевской губернии, если бы не война.
Правда, уже его старшие сын Давид и дочь Дина не стали больше слушаться отца и мать, уехали в Ленинград. Родители остались в местечке вместе с младшими Ривкой и Мишей, а тут война.
Чудом удалось избежать расстрела отцу и детям, а вот жене не повезло: попала под облаву и не смогла убежать. Осталась там, где и многие другие евреи – во рву за околицей.
Кое-как добрались по лесам до брата Рафаэля, что жил в Бобруйске. Не успели прийти в себя, как по городу пронёсся слух, что евреев будут сгонять в какие-то особо охраняемые районы.
Пришлось срочно хватать детей под мышки и бежать через Березину в сторону России. А что делать? Авшалом очень хорошо знает, чем заканчивается для евреев особая забота немцев.
И вот уже который день пробираются втроём по лесам, обходят населённые пункты. Спасибо, в садах и огородах, на брошенных колхозных полях уже есть чем поживиться.
Одежда и обувь поизносились, но это ещё можно терпеть. Страшно другое: Миша и Ривка заболели.
Сначала была как будто дизентерия, а потом всё хуже и хуже. Поднялась температура, исходят кровью, а их отец ничего не может поделать. Вот что страшно, когда отец не может помочь детям.
Сыну тринадцать, а дочери – одиннадцать лет. Уже взрослые ребятишки, но для отца они дети. А как они смотрят ему в глаза? Нет, лучше не думать об этом. И он тоже не может смотреть им в глаза. Там отчаяние, боль, и такие страдания, что и врагу не пожелаешь.
Последнюю ночь Ривка бредила, теряла сознание. Миша ещё крепился, но на долго ли это?
Пытался обратиться за помощью в какой-то деревне, так жители отмахнулись, как от чумы. Их можно понять: все окрестности усеяны листовками с призывами не укрывать евреев и коммунистов. За укрывательство – смерть. Что думают эти немцы? Неужели бедный раввин Авшалом Левин так же опасен Германии, как большевики? А тем более его дети? Но он никогда не был ни в одной партии, и даже никогда не брал в руки красный флаг, не говоря уже об оружии. Он шил. Хорошо ли, плохо ли, но он шил, как и шил весь род Левиных. Ходить митинговать – это не в семейных традициях. Тем более угрожать Германии. Слава Богу, если никто не угрожает бедному еврею, и он уже счастлив этим.
Однако где-то в Германии посчитали бедных евреев врагами. Это так, хотя и не так. Если бы не было так, то зачем тогда немцы расстреливают евреев? Другого объяснения он не находит. Но разве от этого становится легче, и можно воскресить его жену Софу? Конечно, нет. Значит, надо спасаться. И спасаться надо в России. Об этом ещё в детстве говорил ему дедушка Гэршом. Он говорил, что Россия большая, а евреи такие маленькие, что они могут свободно спрятаться в такой огромной стране, и их никто не заметит. Там они будут спокойно жить, и не причинят никому неудобств, а тем более – вреда.
Бог с ним, с дедушкой Гэршомом. Он лет пять назад ушёл к праотцам, и ему уже никто не угрожает. Но его внук знает, что теперь нельзя прятаться там, где есть эти проклятые немцы. А они, кажется, есть везде. Сейчас вся надежда на Россию: именно она должна остановить эту взбесившуюся Германию. Вон, вся Европа не смела даже пикнуть, когда Гитлер замахнулся на неё. А Россия не такая, она обязательно сломает позвоночник этим немцам, не пустит к себе вглубь страны, а потом и обязательно погонит их обратно. Так что, направление Авшалом Левин держит правильно – на Россию. Тем более, он уже давно, как себя помнит, жил среди русских, и они никогда не причиняли вреда ни ему, ни его детям. А это чего-то да значит для бедного еврея.
Вот об этом он и рассказывал этому угрюмому русскому священнику с седой бородой, с такими же седыми бровями, и с большими сильными руками, что сцепились на животе поверх рясы.
Около часа Авшалом лежал в саду под густой ветвистой яблоней, решал: стоит или не стоит обратиться за помощью к русскому священнику? Церковь он увидел ещё издалека, и ноги сами вынесли его к храму.
Какое-то мгновение раввин сомневался, потом глянул на больных, измученных сына и дочь, и все сомнения исчезли, испарились.
-Детей оставил в саду, Ривка уже не может ходить, а Миша самое большое, что может, так это сидеть около сестры, сторожить. Хотя, какой из него сторож? – Левкин махнул рукой, ещё ниже опустил голову.
Отец Василий сидел по ту сторону плетня, прижавшись спиной к столбику, думал, решал трудную для себя задачу, спорил с воображаемым собеседником. Заросший, оборванный раввин Авшалом присел перед ним на корточках, черкал на земле прутиком. Молчали.
Только что ушёл доктор Дрогунов, лечил раненого политрука. Жаль. Надо бы ему посмотреть детишек. Судя по словам этого растерянного еврея, жить им осталось не так уж и много. А доктор придёт только завтра. Жаль.
Вот, господин комендант, как в жизни-то устроено. И красноармейцы, а теперь и евреи. Выходит-то всё по-нашему: спасаемся вместе, приходим на помощь друг другу. Не к тебе, господин майор, они пришли, а ко мне, к православному священнику за защитой и за помощью. А ты говоришь – не помогать. Это может, по-вашему, по-немецки. У нас так не принято. У нас по-христиански всё, вот так-то, господин немец!
-Детишки далеко? – батюшка очнулся, уставился в замолчавшего раввина. – Сам принесёшь или мне помочь?
-Двоих не смогу, у самого уже сил нет. Мне бы помочь, - дрогнувший голос, поникший вид мужчины говорили сами за себя.
Не легко дались ему все эти скитания: тощий, с болезного цвета лицом, он и сам нуждался в помощи.
-Ну, что ж, пошли, - священник поднялся, по-старчески покряхтел, перед тем как сделать первый шаг. – Веди, добрый человек.
Впереди шёл высокий крепкий отец Василий с мальчишкой на руках, за ним, еле поспевая, семенил раввин Левин с дочерью, которую перекинул через плечо как куль.
Детей поселил за печкой в доме, отдал полностью на попечение матушки Евфросинии, а мужчине нашёл место с красноармейцами в пристройке.
-Поживи пока здесь, а за ребятишек не беспокойся. Матушка восьмерых своих вырастила, ни разу к доктору не обращалась. Выходит и твоих. Дети – они все дети.
Всю ночь матушка кипятила воду, купала детей в ночовах, делала отвар из коры дуба, поила по капельке, давала другие отвары. К утру им стало легче, уснули.
Вшивую, рваную одежду сожгла в печи, подобрала оставшуюся от внуков, пересмотрела, подготовила, положила у изголовий.
Отец Василий ворочался на своей половине, не спал. Несколько раз вставал, заглядывал к жене, интересовался.
-Ну, как они, горемычные?
-Слава Богу, отец, слава Богу. Уснули, сон крепкий. А это первый признак, что идут детки на поправку, отец. Слава Богу.
На рассвете всё же сморило, и спал хорошо, без сновидений.
Матушка уже собрала завтрак, отнесла в пристройку, накормила квартирантов, перевязала раненого политрука. Приготовила для него одной ей ведомый отвар, напоила.
Сейчас опять колдовала над детишками, когда батюшка проснулся.
-Зайди ко мне, матушка, - он умылся, причесался, облачился в подрясник, потом и в рясу, а сейчас сидел за столом.
-Бегу, отец, бегу, - жена выставила на стол завтрак, присела напротив, подперев голову руками.
-Вот что, матушка. Душа моя не на месте.
-Что случилось, батюшка?
-Хотел, было, не говорить тебе, но не могу брать грех на душу. Скажу, а ты, уж, матушка, сама решай, рассуди.
-Не томи, отец родной, не томи, - женщина разволновалась, то и дело поправляла платок, с нетерпением уставилась на мужа. – Что есть – то есть, что будет – то будет. На всё воля Божья, говори, я выдержу.
-Я знаю, матушка, что ты женщина крепкая, потому и скажу, - отец Василий отхлебнул чая, облокотился на стол. – Помнишь, на днях меня приглашал комендант?
-Да, батюшка.
-Так вот. За то, что мы помогаем больным красноармейцам, еврейским деткам, лечим, укрываем их, мне, по крайней мере, грозит смерть. Расстрел. А если узнают, что и ты причастна к этому, то и тебе тоже. Немцы – народ серьёзный и страшный, матушка. Они шутить не будут. Вот об этом и предупредил меня немецкий комендант майор Вернер Карл Каспарович.
-Ой! – в испуге старушка зажала рот руками. – Неужто благие деяния наказуемы? Ты не ошибся, отец родной?
Отец Василий встал, прошёлся по хате, матушка осталась сидеть, только крутила головой вслед мужу. Тревога, ужас сквозили во взгляде, но она не спускала глаз с батюшки.
Требовательно мяукал кот, просил поесть, тёрся о ноги хозяина. Сквозь открытую форточку доносилось карканье ворон, чирикали под окном воробьи.
-Что скажешь, матушка Евфросиния? Может, пока не поздно, выпроводить незваных гостей? – сказал, и с любопытством ждал ответ.
Лукавил, лукавил в открытую отец Василий. Он очень хорошо знал свою супругу матушку Евфросинию, с которой прожили душа в душу более пятидесяти лет. Знал, что можно было и не спрашивать. Но чувствовал грех в своём молчании, потому и спросил, снял грех с души.
-Ты это кому сказал, отец родной? – батюшка не ожидал той прыти, с какой подскочила к нему матушка.
Уперев руки в бока, она встала лицом к лицу к священнику. Глаза сухо блестели, плотно сжатые губы побелели, ноздри подрагивали от негодования.
-Ты хоть сам понял, что сказал? – маленькая, высохшая, она никогда не перечила мужу, а сейчас смешно напирала на высокого грузного отца Василия, размахивая руками. – На мне что, креста нет? Чем прогневила я тебя, батюшка родной, что ты вдруг отделил себя от меня? Иль я нехристь? Иль я дала тебе хоть единый повод за всю нашу совместную жизнь? Иль я была неверна тебе, предавала тебя? Ах ты, негодник! – она уже колотила сухонькими кулачками в могучую грудь мужа, а сама рыдала, захлёбываясь слезами. – Всю жизнь считала нас единым целым, а он к старости вот как! Ах ты, негодник!
И не выдержала, уткнулась в рясу, зашлась в плаче.
-Как Богу будет угодно, так и будет, батюшка. Как будет угодно Богу, а только долг свой христианский мы с тобой выполним вместе, не обессудь, родимый.
Отец Василий прижал матушку, гладил её худенькую костлявую спину, а глаза вдруг повлажнели, и слёзы благодарности и умиления одна за другой потекли по щекам, застревая в бороде.
-Будет, будет тебе, матушка. Прости, за ради Христа, прости. И спасибо тебе огромное, Фросюшка. Спасибо за всё, - не сказал, а выдохнул, наклонившись, прижался губами к вылезшим из-под платка седым волосам жены.

3

Политрук шёл на поправку, раны заживали, затягиваясь розовой просвечивающей кожицей. Шум и боли в голове исчезли, правая рука уже двигалась, пальцы приобретали подвижность, чувствительность. Хорошие харчи позволяли набираться и сил физических, которые покинули, было, его в том последнем для него бою правее Бобруйска, когда их сапёрная рота наводила переправу через реку Березина.
Карусель немецких бомбардировщиков с рассвета принялись за переправу, которую еле-еле смогли за короткую летнюю ночь навести сапёры. Политрук в числе первых переправился на правый берег, и уже оттуда руководил работой подчинённых. Командир и основной состав роты оставались ещё там, то и дело латали разрушенные плети переправы, не прекращали работу даже во время бомбёжек.
Отходили остатки мотострелковой дивизии. Шли из-под Минска, с боями преодолевая каждый километр пути.
Пётр Панкратович Рогов, бывший секретарь партийного бюро колхоза, что под Минском, призван в армию в первые дни войны, и был направлен политруком в сапёрную роту.
Едва-едва успел познакомиться с командиром роты старшим лейтенантом Николаем Никитичем Мурашовым, как дивизия опять оставила старые позиции. Надо было срочно делать новые линии оборонительного рубежа, готовить укрытия для штаба. А в большинстве своём, солдаты роты помогали тыловым частям и тащили на себе орудия совместно с артиллеристами, перевозили часть боеприпасов и продовольствия. В роте даже не было оружия, за исключением у командного состава.
Рота всё дальше и дальше уходила от родного дома, который, судя по обстановке, уже был под немцем. А там молодая жена, двое ребятишек. Как они, что с ними?
Пётр Панкратович помогал солдатам валить сосны, пилил, стоя на коленях, то, перекинув через себя лямку, волочил брёвна по болотистой почве к реке.
Солдаты роты в большинстве своём из среднеазиатских республик, работали на износ, стоя по горло в воде, вязали брёвна, крепили скобами, вгоняли столбы-сваи в речное дно.
Во время бомбёжек разбегались, прятались, и тогда политрук был вынужден бегать, собирать их по лесу, сгонять к переправе, заставлять опять и опять лезть в воду чинить очередной раз разрушенную часть настила.
После того налёта последние отходящие части перетащили на руках через переправу две пушки, и наступила тишина.
Командир роты решил, было, переправляться и самим, как к реке выскочили на мотоциклах немцы.
Политрук видел, как расстреливали безоружных солдат, как прыгали в воду и тут же тонули не умеющие плавать подчинённые, как кинулся на пулемёт вооружённый пистолетом ротный Мурашов и тут же рухнул лицом в прибрежный песок.
Потом огонь перекинулся и на этот берег, где находился Рогов с остатками, человек семь, роты.
Немцы уже ехали по сохранившейся переправе сюда, на этот берег, строчили на ходу, а ноги как будто стали ватными, непослушными. Умом понимал, что надо спасаться, бежать в лесную чащу, укрыться за деревьями, а сил подняться не было. Он не был ранен, нет. Потом он и сам поймёт, что это был страх, который парализовал и тело, и сознание.
Однако, в последний момент, когда мотоциклы остановились в метре от берега, дальше не было бревен, Пётр Петрович как очнулся, бросился к спасительному лесу. Сзади зарокотал пулемёт. Казалось, все пули будут его. Но, видно, Бог миловал, и он успел проскочить открытый участок заболоченной низины, прижался к дереву.
Перевёл дыхание, огляделся вокруг. Тишина, как будто нет, и не было стрельбы, не гибли люди, и он не бежал только что, не спасался от пуль, и смерть не преследовала его на этом берегу Березины.
Видно было, как возвращались мотоциклисты на тот берег, как запылала облитая бензином переправа.
Постоял, поискал глазами хотя бы кого-то из своих. Но, нет, лес хранил молчание, лишь чёрный столб дыма рвался вверх над рекой.
Решил вернуться к переправе, может, кто-то ещё и остался в живых там?
Пригнувшись, от дерева к дереву, от куста к кусту пробирался к тому месту, где несколько минут назад нужен был роте, армии, стране. А сейчас он вдруг потерял под собою ту опору, то основание, что давало ему силы и право быть нужным, необходимым кому-то. Что оправдывало его пребывание на этой войне.
Ни свиста снаряда, ни его взрыва он так и не услышал, лишь перед глазами вдруг встала дыба земля.
Откуда взялись солдатик и девушка, политрук не помнит, хотя и не единожды напрягал память, пытаясь воскресить у себя события того рокового дня. Но дальше столба земли был полный провал памяти.
А потом была боль: страшная, доселе не ведомая боль, от которой нельзя было не спрятаться, не освободиться. Разрывалась голова, мозги то ли не хотели находиться на своём месте, искали выхода, то ли черепная коробка сама решила избавиться от них, но боль была адской, с кругами, с искрами в глазах. Зато правый бок, правую руку не чувствовал совсем: как будто их и не было, а Рогов Пётр Панкратович существовал отдельно от своих частей тела.
-Кто ты? – над собой он видит молодое девичье лицо, но никак не может понять, где он? что с ним? Может, уже в раю, и это ангел? Да и голоса своего не слышит, хотя, кажется, кричит так, что от крика ещё одной болью отдаёт в голове.
-Пришёл в себя? Вот и хорошо, а то я уже боялась, что так и не придёте в сознание, - вот теперь он слышит, что говорит девушка.
Но только не понимает, о ком идёт речь: кто пришёл в себя? кто был без сознания? У него просто болит голова, а так он всё помнит. Ему так кажется, что помнит.
-Азат, - девушка оборачивается куда-то в сторону. – Азат, он пришёл в себя, очнулся, - и её сухих, обветренных губ коснулась довольная улыбка.
Рядом с девичьим лицом вырастает смуглое солдатское: этого красноармейца политрук уже где-то видел. Напрягает память, и о, удача! Вспомнил! Именно с ним Пётр Панкратович пилили последнюю сосну пилой двух ручкой, а потом вместе на лямках тащили её к переправе.
И вот только теперь он вспомнил всё: и переправу, и фашистские самолёты, и командир роты, упавший лицом в прибрежный песок, и столб вздыбившейся земли.
-Ты кто? Где я? – разжать губы и произнести несколько слов оказалось не таким уж простым делом.
-Я? Надя, Надежда Логинова, санинструктор батареи, - девушка говорила, а её светлые, длинные волосы шевелились от дуновения ветра, и сама она казалась политруку летящим ангелом. – Наша батарея последней прошла по переправе, и я должна была уйти с ними. А старший лейтенант – сапёр на том берегу попросил посмотреть раненого солдатика. Вот я и задержалась, а тут и немцы на мотоциклах. А дальше вы знаете.
-Что я знаю? – Рогову для восстановления всей картины боя чего-то не хватало, он пытался восстановить недостающие детали с помощью девчонки. – Я тебя не видел среди наших солдат.
-Как вы могли видеть, если я была на том, а вы - на этом берегу?- удивилась Надежда. – Это я вас видела, как с пулемёта стреляли, а вы бежали в лес. Ещё молилась, что бы успели добежать. И вы молодец – добежали.
Во время беседы солдат молча сидел рядом, зажав между ног немецкий автомат.
-А дальше что? Кто ещё остался с роты?
-Никого, - девушка обернулась за помощью к солдату. – Вот он, Азат, и то на этом берегу реки. Я чудом убереглась в воронке от бомбы. Остальные - кто в реке утонул, кого расстреляли. Я думала, вообще никого не останется после мотоциклистов, а тут, слава Богу, вас увидела, как вы возвращаетесь к реке. И тут взрыв.
-Мне помнится, переправу подожгли?
-Да. Подожгли. Но бензин выгорел, и огонь потух: брёвна-то сырые. Вот я и перебралась. Я же плавать не умею, - стыдливо закончила Надя.
Где-то высоко шумели деревья, голова опять стала раскалываться, и политрук в очередной раз то ли потерял сознание, то ли впал в забытьё.
Потом они шли, нет, шли солдат и девушка, а он, политрук сапёрной роты Рогов Пётр Панкратович, лежал на плече своего подчинённого рядового Азата Исманалиева. Автомат и уже пустую медицинскую сумку несла девчонка. В неё, в сумку, они складывали выкопанную на полях картошку, что бы в укромном месте разжечь маленький костерок, сварить в котелке, добавить туда собранные в лесу грибы, напоить этим отваром раненого, покушать самим и идти дальше.
Несколько раз пытались найти в попадавшихся на пути деревнях доктора, но безрезультатно, пока не увидели купол церкви.
-Пойдём туда, Азат, - они спрятались в густом саду под огромной ветвистой грушей. – Там помогут обязательно, - девушка устало махнула в сторону церкви.
Истекший кровью, обессиленный, политрук не принимал участия в разговоре, только беспомощно водил глазами по сторонам, обречённо ждал решения своей участи. Ему уже было безразлично, что и как с ним будет.
Затем в его сознании мелькали то поп, то доктор, то старушка в чёрном одеянии. Но всегда рядом находились девчонка и солдат. Когда бы он не открыл глаза, приходя в себя, рядом оказывалась Надя. Она кормила его с ложечки, меняла повязки, даже уносила за ним ведро. Потом Азат стал помогать Петру Николаевичу выходить во двор, справлять нужду, когда стало легче, появилась хоть какая-то сила в теле.
А теперь ему уже хорошо, раны заживают, и он сам способен ухаживать за собой.
Три дня назад батюшка привёл еврея, поселил тут же, в ногах у Рогова.
Не очень разговорчивый, но известно, что его жену расстреляли немцы, а он сам с больными ребятишками нашёл временное пристанище здесь, на заднем дворе церкви.
У Нади тут же возникла идея идти к своим всем вместе. Так надёжней, легче добыть пропитание, и, в случае чего, есть кому оказать помощь.
Рядовой Исманалиев во всём соглашается с санинструктором, как соглашается и с ним, политруком Роговым. Впрочем, он соглашается и с евреем, и с батюшкой. И даже со старушкой, что приносит поесть, он тоже соглашается, молча, с застывшей навсегда подобострастной улыбкой на лице, да неизменно кланяется, прижав руки к груди.
Политрук привстал на локтях, обвёл глазами помещение.
Короткая летняя ночь заканчивалась. Сквозь щели в крыше и в дверях брезжил рассвет. Солнца ещё не было, но темень уже растворялась, готовая уйти в небытие, уступая место дневному свету. Тихо.
Все эти люди ждут его политрука Рогова Петра Панкратовича, что бы вместе идти за линию фронта. Возможно, с ними пойдет и вот этот еврей, что посапывает в ногах на досках, застеленных каким-то тряпьём. В свой последний приход доктор говорил ему о детях, сказал, что они хорошо идут на поправку, но надо ещё денёк-другой, что бы детские организмы обрели прежнее, здоровое состояние, окрепли физически, поднабрались сил. Значит, и они идут.
Там, за линией фронта свои, там закончатся мучения и страдания, неопределённость, там вновь обретут значимость людей, не изгоев, как вот здесь, на оккупированной территории. Но туда надо дойти. И как? Кто даст гарантию, что эта толпа дойдёт живой и невредимой?
Вот, голова опять разболелась, но уже не от ран, а от мысл

0   Спам
26. Виктор Бычков   (14.03.2010 17:12) E-mail
Не секрет, что начинающему поэту или писателю очень трудно пробиться сквозь т.н.членов Союза писателей. По этому поводу у меня родился стих.
Ответ органа Членам.

Все говорят, что я пишу как из-под палки.
Не тот размер, и рифмы нет совсем.
Умом не вышел знать я, а на славу - падкий,
Вот и мечусь, мешаю только всем.

Толкают и пинают снизу, слева, справа,
А сверху так вообще дубиной бьют.
Ну, дайте ж мне сказать, прошу вас, право.
Но бьют опять, и снова слова не дают.

И не пускают ни в журнал, и ни в газету.
И никакой другой трибуны не дают.
А если вдруг расшевелишь ораву эту,
Тогда опять по голове дубиной бьют.

Сижу теперь, оплёван, загнан и задёрган
И как ушей своих мне славы не видать.
Везде Союзов Члены, а я только орган.
А орган можно просто к органу послать.
И хорошо, что орган не привязан
К Союзам разным, Гильдиям, Домам.
Лишь одному на свете он обязан -
Широким, мятым и застиранным Штанам.

Это они скрывают его тайны и размеры,
И даже планы не покажут всем.
Сюжетам страстным, заразительным примерам
Развиться не дадут и спрячут насовсем.

О, жалкий орган! Ты страдать обязан,
И что б без славы вдруг не сесть на мель,
Смотри на Членов, их пример заразен.
Они готовы влезть в любую творческую щель.

0   Спам
25. Виктор Бычков   (23.02.2010 11:40) E-mail
Семейная традиция.

Рассказ.


Третью неделю как война накрыла собою Борки. И каждый день, каждый час приносили только тяжкие, только страшные новости. С каждым днём таяли и таяли надежды на скорую победу, сердце заполнялось пустотой от предчувствия чего-то страшного, опасного, доселе неведомого.
Шестидесятилетняя Пелагея Тихонова помногу часов стоит во дворе, опершись о плетень, безмолвно наблюдает, как катят и катят мимо по деревенской улице красноармейцы.
Если в первые дни войны чаще бежали беженцы, то теперь только военные.
Душа болит от вида бегущих солдат, изнывает, сердце то колотится, то сжимается от боли. Что ж это делается? Как же это так?
Как только стало ведомо о войне, только первая весточка докатилась до Борков, как её муж Тихонов Иван Григорьевич решительно стукнул кулаком по столу.
-Всё, мать. И мой час пробил, собирай котомку, - и даже не дал слово сказать.
Вот так всегда: если что решил, то уже хоть кол на голове чеши, а будет так, как он сказал. Жена знала об этом, и не перечила. Только закусила губу до боли, да стала собирать смену белья, еды какой никакой, сталкала в торбу, села у печки на скамейку, смотрела, как ловко муж сбривал бороду.
Внуки вокруг вьются, им интересно на деда безбородого поглядеть. Что с них возьмёшь? Дети. Как им объяснить, что дедушка уходит, и неизвестно – вернётся ли назад?
А она тогда маялась, сильно маялась, да виду не показывала: не принято в их семье учинять скандалы, убиваться или лить горькие слёзы на проводах, тем более на войну. Сидела, сухими глазами глядела на мужика, запоминала, молча благословляла, шептала молитву во спасение.
Не первые проводы это были, нет, не первые. Дай Бог памяти, как бы не сбиться.
Пелагея морщит лоб, вспоминает, шевелит губами.
-Всё правильно, в четырнадцатом, нет, не правильно. Точно, не в четырнадцатом годе, а ране, ещё раньше провожала Ваньку. Вот, теперь правильно, - женщина облегчённо вздохнула, как будто сбросила с себя неимоверный груз, оживила память.
На японцев призывался Иван Григорьевич, молодой тогда ещё, просто Ваня. Только обвенчались, она уже ходила первенцем своим Павликом, как прискакали с уезда урядник с жандармами, повели Ваню на японцев. Тогда-то и сказал молодой муж, что бы не убивалась, не голосила. И она с тех пор не убивается, не голосит, только никто не был в душе её, не видел никто, как заливается горькими слезами, захлёбывается от горя, от боли душа, каменеет залитое кровью сердце. Но виду не кажет.
Потом на немцев снова забрали в четырнадцатом, вот теперь точно, в четырнадцатом уходил Иван Григорьевич. Тоже на прощание наказал терпеть, и она терпела, ждала.
Травленый газами, но вернулся муж, слава Богу, живым. Ещё и Петра смогли родить после той войны.
Пелагея снова останавливает мысли, задумывается.
-Ещё ж раз провожала мужа, как это я забыла? – молча корит себя, опять настраивается на воспоминания.
В двадцатых на Гражданскую, но это уже новая власть забирала. То же не спрашивали, повели под винтовку, и всё!
Вот, всё правильно. Это опосля Гражданской войны и Коля получился у них. Так и жили впятером, пока старший Павел не выделился своей семьёй.
А тут сам подался, никто не просил, не забирал. Сидел бы сиднем, старый дурак, так нет, с молодыми ему надо. Мол, пойду с сынами, подсобну маненько, а то вдруг они без батьки дрогнут? Ага, дрогнут! Разве не с тобой, хрыч старый, рожали сынов, что б они да дрогнули? Порода, холера вас бери с вашими войнами. Ну, никак не обходится ни одна война без её Ивана, да Павла с Петром! Куда не кинь, а клин опять на её мужиках сходится, что б этой войне ни дна, ни покрышки!
Ещё муж пошутил, говорит, мол, в ту германскую он видно не до конца скулу немцу свернул, ходунки не повыдергал с одного места, не отучил воевать вражье племя, вот и приходится исправлять свои ошибки. А кто их знает лучше, чем Иван Григорьевич Тихонов? Правильно, только он сам!
И гдей-то сейчас её вояка? Может, бежит вот так как эти, что заполнили деревенскую улицу?
А сердце болит, рвётся на части, кто его успокоит теперь?
Старший сын Павел вслед за отцом подался туда же на войну. Только вылечился после Финской, только зализал раны, а тут уже новая, осиновый кол в глотку тому, кто начинает войны. Пускай бы сами и воевали, а то таких мужиков, как её Иван, Павел да Пётр требуют.
Пелагея крестится, с опаской смотрит по сторонам: не видит ли кто её такую, говорящую сама с собой? Нет, вроде никто. А солдатам, что бредут улицей, не до неё, у них свои мысли.
Павла сельсовет вызвал, наказал явиться. Ушёл в тот же день с отцом. С сыном понятно: приказали, явишься за милую душу. Но батя куда? Какой из него доброволец и это в шестьдесят с хвостиком лет? Смех один, а не вояка, а, поди ж ты, туда же куда и все!
Да, с Павлом понятно, хотя тоже сердце болит, на душе камень залёг: своё ж дитё. Под сердцем выношенное, как это болеть не будет? Будет, да ещё как и болит, не спрашивает. Но тут государство позвало, сказ особый, не то что Иван добровольцем.
С Павликом всё ясно: так надо, война всё-таки, а не игрыщи. Умом понимает мать, что без старшего сына не обойдутся.
И со вторым сыном Петром то же сомнений не возникает.
Ещё за год до войны закончил тот школу и подался в военное училище. Этот сам выбрал себе дорогу, судьбу свою.
Аккурат, в конце мая приезжал на побывку. Недельку-то и побыл дома, родителей порадовал, с Ольгой Петровой повстречался и обратно. Тут тоже понятно – служба.
А вот Иван, хрыч старый, и он туда же, на фронт. Вояка, итить его налево! Никто ж не звал, так нет, добровольцем, сам. Годы какие, а туда же, с молодыми. Куда ему с его-то сердцем, что если не каждый день, так через день болит, колет? А суставы? Прямо, слышно, как трещат, когда с кровати поутру слазит. И глаза не те: внуков за десять шагов путает, а на войну попёрся. И где его ум? Мол, молчи, мать. Место его там, где и сыны. И весь сказ. А обо мне подумал, кочерыжка старая? Куда мне деваться, как быть с тремя внуками, что от Павла? Они же мал мала меньше, старшенькому всего-то десять годочков, а младшему только-только три годика исполнилось. Мамка у них как раз перед самой войной пошла с тяпкой, прополоть грядку хотела, взмахнула раз-другой, да и рухнула лицом вниз, и не поднялась боле. Только к вечеру старший Егорка обнаружил мамку, а та уже остыла давно. Может, если бы раньше увидели, то и спасти смогли бы? Кто его знает. А так остались трое пацанов сиротами. Куда ж их? Конечно, при живых бабке с дедкой, да папке, какие ж они сироты? Однако, мамку никто не заменит. А то! Мамка – она завсегда мамкой и останется для детишек.
Спросила у мужа, мол, мне как быть? Как в такую страшную годину внуков поднять, сохранить?
Ваня он и есть Ваня! Сказал, как отрезал: «Крепкая ты бабка, стойкая, русская. Всё выдюжишь».
Какой крепкая? Какой выдюжишь? Сердце-то вон как у зайца хвост трепещет от маломальской нагрузки. И дыхалка сипит, воздуха не хватает, а он – «Выдюжишь!».
Ах, ирод окаянный! Чуть что, так сразу на её руки. Вот так и всё жизнь мучайся с ним. Ну, погоди! Вот только вернись, я ещё отыграюсь на тебе, Иван Григорьевич!
Болит душа, ноет. Как на грех и сердце заколотит, затрепещется в груди, заколет в боку, и не отпускает, холера его бери. Прямо, не вздохнуть.
Правда, надежда на младшего, на Колю. Школу только что закончил, под призыв не попал, пока рядом, с мамкой, при ней – Пелагее. И помощник, и опора. Как-никак, а руки уже почти мужские, в отца пошёл, крепкий парнишка, как дубок молоденький. Да и послушный сынок, не другим чета. Работящий, любая работа горит в его руках. Иной раз станет мать, наблюдает, любуется, как ладно, умело по-мужски ведёт сынок косу. Прокос широкий, чистый, почитай, бреет, а не косит. Душа поёт, на сына глядя.
Последнее время молчит, сумной какой-то. Да и как не быть сумным, откуда веселью взяться, когда наши всё бегут и бегут в отступ, а немец напирает и напирает. Самолёты чужие всё чаще над деревней кружат, но, слава Богу, пока особо не паскудят. Так, в самом начале войны стрельнул с неба один, так деда Лариона, что сидел на лавочке у дома да пас гусят, пуля шальная нашла всё-таки. И гусёнка туда же, за дедом.
А так тихо. Пока тихо. По ночам хорошо слышно, как ухает да бухает где-то за Днепром.
На днях всю колхозную скотину погнали в отступ. Коней в первый день забрали на войну с первыми мужиками. Коровники да конюшня так и стоят пустыми. И бабы с мужиками не вернулись с того отступу, что животину угоняли, да и вернуться ли когда? Кто знает?
Пелагея долго стоит у плетня, глядит на деревенскую улицу, думает, вспоминает, прикидывает.
Где-то стороной гудел немецкий самолёт, по улице бесконечной серой лентой бредут красноармейцы. Много их, и почти все – раненые. Вот только целых не так уж и много. Видно, досталось бедолагам.
А где-то ж у них тоже есть и матки, жёнки с детишками, ждут их, волнуются. Вот и она всё надеется своих увидеть, хотя, вряд ли. Конечно, хорошо бы старому домой вернуться. Не его это дело, пускай помоложе которые прыгают да скачут на этой войне. Ему бы вместе да за внуками присмотреть, вырастить их.
-Ох, окаянный! – шепчет женщина. – Сбежал! Меня одну бросил с детишками на руках, а сам сбежал. Только вернись, я тебе устрою, ох, и устрою войнушку. Я тебе так повоюю, чертям тошно станет, вояка хренов.
На телегах везут раненых, здоровые бредут, голову даже не поднимают. Видно, стыдно, что бегут, толкает в спину немец, а они не могут дать ему по сопатке. Вот и прячут глаза от стыда.
И то правда.
-Куда вас холера несёт? – женщина снова стала разговаривать сама с собой. – Вон вас сколько через Борки идёт, а через другие деревни? Неужто не можете остановиться, штыки свои обернуть в сторону ворога, да разом, все вместе натужиться, да и погнать их назад в их вонючую Неметчину? Или тяму не хватает? Даже я, баба деревенская, так маракую, а где ж вы, красные командиры, почему так думать да делать не можете? Испугались, что ли? Но тогда грош вам цена. Тогда и правда, что Ванька мой должен винтовку в руки брать, да заместо вас опять немцу скулу выворачивать, коль на вас надёжи нет. Ох, вешалка старая! Приди только, я тебе устрою! – брюзжит по привычке Пелагея.
Вот и внуки выбежали из дома, прильнули к плетню, носы любопытные выставили, тоже глядят на солдат.
-Чтой-то не видно Коли? Гдей-то он? Нет, только не это! – вдруг осенило женщину, и она бросилась в дом.
Младший сын Николай, подпоясанный солдатским ремнем, что привёз с Финской войны Павел, прилаживал за спину котомку.
-Не-е-т, сынок! Не-е-ет! Не пущу! Ты ж ещё дитё несмышлёное! Не пущу! – загородила дверной проём, широко расставив руки. - Не пущу! А как же я, как же внуки? Не пущу! Что хочешь, делай со мной, не пущу! – ухватила руками котомку, вырвала у сына, прижала к груди. - Не уходи, прошу, не уходи, сынок!
И встретилась взглядом с глазами сына с сухим, упрямым блеском как у отца, и замолчала, без слов протянула котомку, только сильно, до боли прикусила губу, да крепко прижала внуков, что обступили вдруг её со всех сторон.
У Тихоновых не принято провожать на фронт со слезами, с причитаниями. Пелагея и в этот раз не нарушит семейную традицию. Она сильная. Она всё выдюжит. Ей ещё надо растить очередных защитников, что пока только обхватили её за ноги да шморгают носами, но без которых ну никак не обходится ни одна война.
Она сдюжит, обязательно сдюжит! Это тоже семейная традиция Тихоновых.
17 февраля 2010 года.

0   Спам
24. Виктор Бычков   (23.02.2010 11:34) E-mail
Не спешите, люди!

Не спешите, люди, подождите!
Оглянитесь, люди, кто вокруг?
Не бегите, люди, поглядите,
Может быть кому-то плохо вдруг?

Может быть, вас ожидает мама,
Что стоит напрасно за селом.
В снег и в дождь надеется упрямо,
И не запирает даже на ночь дом.

Позвони, скажи ей: «Мама, здравствуй!».
Можешь и не спрашивать про сердце.
Для неё твой голос как лекарство.
Люди, это правда, это так, поверьте!

Может дедушку терзают раны,
Может бабушка тоскует о сынах,
Что из дома уходили рано,
И теперь приходят лишь во снах.

Может кто-то требует участья,
Может крик о помощи звучит?
Может быть, для радости и счастья
Шаг от вас желателен один?

Ну, а вы не бойтесь, вы шагните
Да навстречу сделайте хоть шаг.
К человеку руку протяните,
Вы его спасёте, вы же – маг!
Подождите, люди, оглянитесь!
Ведь вокруг иль брат или сестра.
Вы в глаза друг другу поглядите.
Нам себя давно понять уже пора.

Разобраться, звери мы иль люди?
И в душе коснуться глазом дна.
Оглянуться, ибо поздно будет,
Жизнь прекрасна, но она одна.

Не спешите, люди, погодите!
Оглянитесь! Жизни радуйтесь любя.
На любовь настройтесь и любите,
Что бы вас любили как себя.
23 февраля 2010 года.

0   Спам
23. зах   (23.02.2010 05:39) E-mail
Чернота
Переходящая в темноту
Темнота
Переходящая в наготу
Нагота
Переходящая в красоту
Это я…..

Красота
Переходящая в чистоту
Чистота
Переходящая в высоту
Высота
Переходящая в синеву
Я здесь живу

Синева
Переходящая в пустоту
Пустота
Переходящая в глухоту
Глухота
Переходящая в хромоту
Чернота…….

0   Спам
22. зах   (17.02.2010 15:29)
Старый шлемофон

Как будто в комнату ворвался
Набатным колоколом стон
Сегодня в руки мне попался
Потёртый старый шлемофон

И сердце разом вспоминает
Крылом прочерченную синь
Маршруты жаркого Алтая
Горькоцветущую полынь

И Славгородские просторы
И волн обских неспешный плеск
И белошапочные горы
И эполет курсантских блеск

И первые любви зарницы
И первая потерь слеза
И чьи-то длинные ресницы
И позабытые глаза

А небо чисто и высоко
Эола струнами поёт
Ведь это юность издалёка
Мне свой привет передаёт

И другом верным, беззаветным
От чудных лет остался он
Теплом души моей согретый
Потёртый старый шлемофон…

И. Захаров. 17.02.2010.

0   Спам
21. зах   (15.02.2010 18:47) E-mail
Надежда
Ты шла по шёлковой траве
В одеждах из алмазной пыли
А за тобою в синеве
В струящихся одежд канве
Все звёзды восхищённо плыли

Атласна кожа, тонок стан
Волшебна поступь стройных ног
Очей пленительный туман
Припухлых губ хмельной дурман
О, если бы вкусить я мог!

Едва руки твоей коснуться
Отдавшись власти тайных грёз
В дыханье нежном задохнуться
Уснуть, и больше не проснуться
Купаясь в облаке волос

Глаза не в силах отвести
От этой неземной красы
А на соске твоём блестит
И сладко душу бередит
Надежда капелькой росы

Захаров И.М. февраль 2010 г.

0   Спам
20. зах   (31.01.2010 10:57) E-mail
Мне чужд поэтов слог витиеватый
Сухим армейским до сих пор грешу
И непослушные слова-солдаты
С трудом на плац бумаги вывожу

Они, едва цепляясь друг за друга
Со временем изображают строй
Но рифму, свою верную подругу
Позабывают раз за разом взять с собой

После обеда, как всегда - поспать бы.
А то и в самоволку всей гурьбой!

Но иногда прелестнейшие свадьбы
Мои слова играют меж собой

А иногда над ними плачут вдовы…

Порой словам подняться надо в бой
Тогда за сорок пять секунд готовы
Слова Отчизну заслонить собой

1-15 16-30 31-34

Имя *:
Email *:
WWW:
Все смайлы
Код *:
Поиск
Друзья сайта
  • Создать сайт
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • Все проекты компании
  • Copyright MyCorp © 2019
    Бесплатный конструктор сайтов - uCoz